Интересный и малоизвестный Киев

Эскизы станций Киевского метрополитена

ss24k — Thu, 09 Feb 2012 22:19:06 GMT

Вот такие вот фотографии нашёл в Сети: (всего 45 шт)

тут продолжение: https://picasaweb.google.com/10880044869

8229549528/92012?authuser=0&authkey=Gv1sRgCMbK766ekvCYggE&feat=directlink

Монета «Архистратиг Михаил»

ss24k — Mon, 09 Jan 2012 22:05:23 GMT

Национальный банк Украины с 28 декабря 2011 года ввёл в обращение инвестиционные монеты «Архистратиг Михаил».

На аверсе монет размещены: вверху малый Государственный Герб Украины и надпись полукругом: НАЦІОНАЛЬНИЙ БАНК УКРАЇНИ, в центре в восьмиугольном картуше на щите изображена эмблема Национального банка Украины — аллегорические фигуры грифонов, между которыми — гривна — денежно-весовая единица Древней Руси. Эта эмблема символизирует охрану и приумножение золотого запаса государства. Кроме того, на аверсе размещен номинал монет, год чеканки и обозначение металла, его пробы и массы в чистоте.

На реверсе монет изображен Архистратиг Михаил — архангел, который является одним из самых почитаемых библейских персонажей, победителем зла, покровителем воинов, сражающихся за правое дело, по кругу размещена надпись… ЗА НАС І ДУШІ ПРАВЕДНИХ, І СИЛА АРХІСТРАТИГА МИХАЇЛА (строки из поэмы Т. Шевченко «Гайдамаки»).

Монета 20 гривен из золота 999-й пробы (unc), имеет вес 31,1 г, диаметр 32 мм, толщину 2,4 мм, гурт рифленый. Тираж — 1 500 шт.
Монета 5 гривен из золота 999-й пробы (unc), имеет вес 7,78 г, диаметр 20 мм, толщину 1,6 мм; гурт рифленый. Тираж — 3000 шт.
Монета 1 гривна из серебра 999-й пробы (unc), имеет вес 31,1 г, диаметр 38,6 мм, толщину 3,0 мм; гурт рифленый. Тираж — 10 000 шт.

Цены на инвестиционные монеты «Архистратиг Михаил» устанавливаться на день продажи с учетом официального (учетной) курса банковских металлов, установленного Национальным банком Украины, и размера надбавки (премии) к стоимости металла.

По материалам: bank.gov.ua.

Киевский ликеро-водочный завод

ss24k — Mon, 09 Jan 2012 21:55:43 GMT

Киевский ликеро-водочный завод — историческое название «Казенный винный складъ № 1» основан в 1896 году. Его строительство связано с введением четвертой казенной (государственной) монополии, внедрение которой началось в 1894 году. Министерство финансов Российской Империи приобрело две частных усадьбы по улице Кудрявской. После снесения существующих старых домов и выкорчевывания сада здесь был построен комплекс Казенного винного склада № 1.

Первый розлив водки состоялся в 1896 году. Винный склад был организован по типичной схеме на 8 розливных столов, рассчитанных на производство 1000 дал водки в сутки. До 1914 года все операции по мойке посуды и расфасовке продукции проводились вручную. Розлив водки проводился в посуду емкостью 0.5, 1.0, 3.0 литра и деревянные кадки. Выпуск продукции был прекращен с началом І мировой войны и восстановлен в 20-х годах. В 1922 году на основе декрета о национализации винной промышленности по ул. Кудрявской, 16 начал работу Киевский ликеро-водочный завод № 2, который входил в объединение спиртовых заводов Украины.

Во времена обороны Киева на заводе изготавливали бутылки с зажигательной смесью. Во время оккупации было организованно производство минеральных вод. В 1945 году развернулась работа по восстановлению производственных мощностей и доведению их до 434 тыс. дал. водочных изделий в год.

В период с 1946 по 1980 год поэтапно проводилась реконструкция завода и мощность его была доведена до 2.1 млн. дал. в год.

С 1992 — 2000г. завод находился в аренде ВКК «АЛКО».С 2000г. целостный имущественный комплекс Киевского ликеро — водочного завода передан в долгосрочную аренду фирме «Эванс Лтд».

В ноябре 2002 года фирма «Эванс Лтд» изменила название на Киевский ликеро-водочный завод «Столичный Стандарт».

С момента создания и до сегодняшнего дня завод является флагманом в своей отрасли. В прошлом киевские водки украшали не только генерал-губернаторский, но и императорский стол. Многие годы визиткой Украины была водка «Древнекиевская», а затем «Княжий келых». Сейчас визитной карточкой завода является торговая марка «Столичный Стандарт». Одноименная продукция поставляется в Россию, Германию, Грецию и Великобританию. Особой гордостью предприятия являются поставки продукции Палате Лордов Великобритании. Право обеспечивать английских законодателей качественным алкоголем было получено в результате победы в конкурсе производителей из 3 стран.

Символіка київських фасадів

ss24k — Mon, 09 Jan 2012 21:51:09 GMT

Звичай позначати споруду датою, гербом чи іншою умовною символікою сягає сивої давнини в усіх цивілізаціях. Серед традиційних орнаментальних мотивів, якими прикрашали в українській хаті балку-сволок, вирізьблювалися дата та ім’я господаря. Дату позначали і на одвірку дерев’яних церков. Окрасу київських Видубичів становлять Георгіївський собор та трапезна, зведені у 1696-1701 роках. Над порталами обох пам’яток українського бароко виразно вимальовуються геральдичні щити з гербом фундатора та абревіатура ММЕЦПВВЗПС, що читається як: «Михайло Миклашевський Єго Царської Пресвітлої Величності Війська Запорізького Полковник Стародубський». Проминули віки. Вже в повоєнний час, при відбудові Хрещатика, коли радянські зодчі, не сміючи йти за новітніми досягненнями світової архітектури, аби не бути звинуваченими в «схилянні перед Заходом», захопилися «творчим використанням архітектурної спадщини», обриси барокового щита з Видубичів повторилися на стіні Київської консерваторії на теперішній вулиці Архітектора Городецького. Тільки поле щита заповнює зображення бандури – символу української народної музики.

Герб Івана Мазепи

Мало того. Коли при останній реконструкції майдану Незалежності поставили уявний портал Печерських воріт, які стояли неподалік у ХVІІІ сторіччі, їх «прикрасили» тим самим гербом Миклашевського з Видубичів, тільки без абревіатури (а також встановили архістратига Михаїла, якого ніколи не могло бути на воротах).

Стародубський полковник не був якимось винятком – гетьман Іван Мазепа власним родовим гербом «Курч» позначав фундовані ним будівлі. Вже недавно цей герб поновлено на фасаді церкви Всіх Святих над Економічною брамою Лаври.

Не часто з’являлося на фасадах споруд ім’я архітектора. Один з перших відомих у Києві прикладів – Велика дзвіниця Києво-Печерської лаври. На висоті антаблемента другого ярусу з південного боку є напис: «Йоганн Готфрід Шедель, архітектор, 1744 рік».

Вул. Пушкінська, 37.

Коли на зламі ХІХ–ХХ сторіч Київ охопили одна за одною дві «будівельні лихоманки», поновилася традиція позначати на споруді її майнову приналежність. Ініціали або герби власників (інколи це були дворяни) можна побачити у фронтонах, над порталами парадних дверей, в огородженні балконів чи на стулках воріт. Родові герби, залишившись, на щастя, незрозумілими для радянських господарників, збереглися на фасадах будинків по вулицях Артема, 10 (Горватта), Гоголівській, 23 (Ягимовських), Олеся Гончара, 25 (Цивінських), Круглоуніверситетській, 12 (Савицьких), Пушкінській, 11 (Модзелевських), 19 (Сегет), Саксаганського, 97 (Хитрово), Тарасівській, 14 (Конопацьких), Терещенківській, 15 (Ханенків), Шовковичній, 16 (Мавриних), 19 (Ікскюль-Гільденбандів), 30 (Вишневських), на бульварі Тараса Шевченка, 12 (Терещенків) тощо.

Так само – ініціали. Щоправда, комуністичні ідеологи таки добре придивилися до будинку архітектора В. Городецького по Банковій, 10, роздивляючи цікавий фасад з відомого будинку навпроти – під номером 11. А роздивившись, знищили рельєфну літеру «Н» – першу в написанні прізвища Городецький польською мовою. А ще – про всяк випадок! – зрізали металевий тризубець бога морів Нептуна, що виразно читався на тлі неба та міг нагадувати «націоналістичний тризубець» – дарма, що тут він мав не три, а п’ять зубців.

Банкова, 10. Поштова листівка. 1904 р.

З початком ХХ сторіччя відбувалася швидка зміна архітектурних стилів – від історизму та еклектики до неоренесансу, європейського та українського модерну, неоампіру. Кожен з цих стилістичних напрямків мав характерні ознаки та відповідну символіку. Увага до неї, розуміння алегоричної мови скульптурних оздоб та символів сто років тому була важливою складовою сприйняття міста як такого. На символіці освічені городяни розумілися. Цьому сприяло виховане з дитинства споглядання в храмі Божому численних алегоричних картин, розписів. Це теж привчало помічати й бачити архітектуру, розуміти, знати її умовності, читати її повсюдно. Гімназична освіта – з вивченням латини й грецької мови, класичної літератури, історії стародавнього світу – також сприяла естетичному формуванню особистостей.

Вул. Банкова, 10.

У фронтоні будинку по Володимирській, 45 бачимо скульптурну композицію, в центрі якої пухленькі путті тримають смолоскип і табулу з совою та абревіатурою «SPQR». Остання розкривається як «сенат і народ римський» і досі, з часів Римської імперії, є знаком столиці Італії. Гімназисти це знали.

Вул. Банкова, 10.

Ще зовсім недавно вживалися римські цифри, якими позначали місяць року, а також – для підкресленої значущості – ювілейні роковини, або рік спорудження. Збереглися римські дати на будинках по Костьольній, 7, Шовковичній, 15/1.

У фронтоні колишнього Міського музею старовини й мистецтв (нині – Національний художній музей України), спорудженого архітектором В. Городецьким у 1898–1901 рр., вміщено багатофігурну композицію «Торжество мистецтва». Вище встановлено скульптурну групу – покровитель мистецтв бог Феб-Аполон над алегоріями живопису та скульптури. На рогах будівлі завмерли бетонні грифони – крилаті леви, охоронці скарбів. Гігантські леви у позі грізного пробудження ніби оберігають вхід до скарбниці старовини й мистецтв.

Автор цих прикрас італійський скульптор Еліа Сала не менш талановито взяв участь в оздобленні Міського театру (нині – Національна опера ім. Т. Шевченка), де так само бачимо грифонів. Вони ж сидять на рогах величної будівлі Національного банку України на вулиці Інститутській. Фасад та головну операційну залу банку артистично прикрашено символікою на тему «Праця» в різних галузях, фінансованих банком: промисловості, сільському господарстві, торгівлі. В цоколі біля парадного входу збереглася таблиця з іменем Е. Сала – автора та виконавця оздоб ззовні та всередині унікальної споруди.

Вул. Ярославів Вал, 1.

На початку ХХ сторіччя київські архітектори, наслідуючи загальноєвропейські мотиви стилю модерн, теж вдалися до широкого використання тематичних композицій в прикрашенні фасадів. Оригінальне майолікове панно під назвою «Пан, що грає на сопілці, та дві німфи на тлі краєвиду», виготовлене архітектором О. Вербицьким та художником О. Козловим в Абрамцевській керамічній майстерні, бачимо по Лютеранській, 15. Багатофігурний тематичний фриз «Похід Фріни» роботи скульптора Ф.Балавенського зберігся на фасаді будинку по Музейному провулку, 6.

Вул. Володимирська, 30.

Різноманітні античні фігури присутні на фасадах інших прибуткових будинків, як-от: на Інститутській, 13, Терещенківській, 13, Саксаганського, 12, Чеховському провулку, 11, у пасажі на Хрещатику тощо. Роги достатку – на Саксаганського, 36, путті – на Михайлівському провулку, 9, сатири – на Іллінській, 10 та Лютеранській, 25. Ціла низка античних богів завершує фасад колишнього прибуткового будинку відомого в місті будівельного підрядника Л. Гінзбурга по вулиці Архітектора Городецького, 9: Меркурій, Гермес, Деметра, Афіна, Гефест.

Величезна голова богині мудрості, покровительки наук Афіни Паллади прикрашає фронтон колишніх Вищих жіночих курсів по вулиці О.Гончара, 55-а. Довжелезний фриз на тему «Історія просвіти» (скульптори Л. Дітріх та В. Козлов) оперізує фасад колишнього Педагогічного музею (нині – Будинок учителя), спорудженого в 1909–1912 рр. за проектом архітектора П. Альошина.

Досить оригінальний символ можна побачити на фасадах колишнього прибуткового будинку по Ярославовому Валу, 21: в рельєфному круглому медальйоні – перехрещені заступ і кирка а напис латиною: «Ora et labora» (молись і працюй) – емблема страхового товариства «Саламандра», якому належав будинок. Це також давній девіз чернечого ордена св.Бенедикта.

Вул. Гоголівська, 23.

Знання латини та античності помітно і в написах «Salve!» (вітаю!), зроблених на входах до будинків на Ярославовому Валу, 1 та 26, по Володимирській, 39/24. Там, де містилися заклади комерції та торгівлі, можна бачити так званий «кадуцей», або жезл Меркурія. Це – колишні меблева фірма Й. Кімаєра на вулиці Архітектора Городецького, 13, банк на Хрещатику, 8, ломбард на Прорізній, 8, Технічне товариство на вулиці О.Гончара, 55-б, комерційне училище на Пушкінській, 28/9. Кадуцей декорував і приватні будинки (Шовковична, 17/2, Лютеранська, 11, Антоновича, 44).

Античними військовими обладунками було декоровано фасад будинку командувача військ Київського військового округу генерала М. Драгомирова на теперішній вулиці М. Грушевського, 32.

Вул. Ярославів Вал, 26.

Дуже подобалось київським домовласникам та архітекторам вміщувати на фасадах ліплені маскарони, особливо морди левів – алегорію сили й мужності (В.Житомирська, 23, бульвар Т.Шевченка, 34, Пушкінська, 11 та 33, Львівська, 72, Святославська, 4 та 12, Ярославська, 31, Саксаганського, 113). Грізний лев прикрашає також особняк на вулиці О.Гончара, 33. Їхні далекі родичі – коти – дивляться з фасаду на Гоголівській, 23, а вище – сови. Останніх можна бачити на вулиці Заньковецької, 4. Орли – на М.Житомирській, 12 та Ярославовому Валу, 13. Чаплі – на Тургенєвській, 81 та Архітектора Городецького. 17/1. Змії – на В. Житомирській, 32. На Банковій, 10 – цілий зоопарк, породжений творчою фантазією В. Городецького та майстерністю Е. Сала. Данина поваги до київських каштанів – на фасадах будинків на Багговутівській, 14, В.Житомирській, 32, О. Гончара, 32, Горького, 20, Б. Хмельницького, 52, Чеховському провулку, 3. Просто голівки та маскарони важко перерахувати. А от скульптурні портрети Гоголя колись були на фасаді будинку №12 на однойменній вулиці. Від ювілейного 1899 року зберігся бюстик Пушкіна на Костянтинівській, 16.

Вул. Саксаганського, 34.

Любили київські домовласники та підрядники могутніх атлантів (Володимирська, 45, Б. Хмельницького, 33/34, Костьольна, 7) та дебелих каріатид (Володимирська, 18 та 45, Ярославів Вал, 14-а та 16, Б. Хмельницького, 33/34 та 44, Горького, 23, Червоноармійська, 17 та 35, бульвар Т. Шевченка, 5).

Міфологічні грифони присутні на фасадах будинків по вулицях Архітектора Городецького, 9 та Саксаганського, 96, крилаті демони – на Ярославовому Валу, 1, химера – на В.Житомирській, 8-а, птах-сирин – на Костьольній, 7, Хорива, 21 та 23, пегаси – на Ярославській, 31.

За доби захоплення формами ампіру любили встановлювати в нішах на фасаді романтизовану вазу-урну (Рейтарська, 20/24, О. Гончара, 74, Червоноармійська, 26, Ярославів Вал, 13, Жилянська, 108, Саксаганського, 109 та 113).

Вул. Прорізна, 8.

Згодом міфологічні сюжети поступаються місцем алегоріям більш прагматичним, співзвучним добі бурхливого розвитку капіталістичного підприємництва. Так, на фронтоні великого конторського будинку на Хрещатику, 6 подано барельєф «Індустрія». Композиція «Землеробство» вміщена на фасаді будинку по вулиці Саксаганського, 26/26. А на чоловому фасаді Бессарабського критого ринку присутні цілком реалістичні барельєфи «Селянин з волами» (скульптор О. Теремець) та «Молочниця» (скульптор Т. Руденко). Останній сюжет часом називають «Дівчина з глечиками» – вже забувши, що на початку ХХ сторіччя свіже (незбиране!) молоко киянам продавали дівчата з передмість саме в такій «упаковці» чи «розфасовці» – в глечиках, настромлених вушками на дрючок.

У радянський час скульптурні тематичні оздоби фасадів торкалися, переважно, гербів на офіційних будинках та – інколи – круглою скульптурою робітників (Костьольна, 10, Хрещатик, 15). Але все це не витримало випробування часом. З відносно нових скульптурних оздоб – композиція «Либідь» на торцевій стіні однойменного готелю на площі Перемоги (скульптори М. Грицюк, Ю. Синькевич).

Вул. Володимирська, 45.

Отже, прогулюючись старими вулицями Києва, придивляйтесь до фасадів колишніх прибуткових будинків, особняків, банків: інко ли вони подарують несподіване, незнане, приємне вже самою можливістю впізнати або дізнатись, а що це таке? Звичайно, журнальний обсяг не дозволяє розкрити все – тож шукайте!

Вул. Велика Житомирська, 23.

Від редакції. Товариство «Купола» повністю поділяє думку автора, що декоративне мистецтво на фасадах будинків може розповісти дуже багато. Насамперед – про сторінки історії Києва та України. Можна прикрасити фасади історичними композиціями, виконаними у техніці металевої гальванопластики. Основою для їх створення могли б бути стародавні художні зразки, наприклад, зображення архангела Михаїла, яке прикрашало колись будівлю міської думи на Подолі. Товариство «Купола» має творчі та технічні можливості розпочати таку роботу.

Опубліковано : Купола (Київ), 2005 р., вип. 2, c. 23 – 27.

Георгий Малаков

ss24k — Mon, 09 Jan 2012 21:48:43 GMT

Георгий Малаков — один из самых известных украинских графиков.
Мастерство, с которым выполнены его линогравюры и рисунки, виртуозно и
блистательно. Однако в плеяде шестидесятников Георгию Малакову все-таки
принадлежит особое место. В романтизме этого художника — романтизме
неизменном и постоянном — было что-то даже не юношеское, а подростковое —
невероятная энергия, страсть к самым захватывающим приключениям,
жизнелюбие и жизнерадостность. Георгий Малаков создал ставшую
классической серию-хронику «Киев в грозный час». Но его любимыми героями
всегда оставались рыцари и пираты, а любимой эпохой — Средневековье.
Разумеется, это особое, малаковское Средневековье — развеселое, но
чрезвычайно обаятельное время преогромных пивных кружек, длинноносых
башмаков, турниров и попоек.

«Романтические гравюры» — это именно (и
исключительно) Георгий Малаков знаменитых «Средневековых сюжетов», не
менее знаменитых «Завоевателей морей» (серия, посвященная известнейшим
пиратам), а также логически и тематически примыкающих к ним иллюстраций к
«Декамерону», «Тилю Уленшпигелю», поэме Леси Украинки «Роберт Брюс —
король шотландский» и роману Вальтера Скотта «Квентин Дорвард». Тут
нашлось место всему — клятвам и сражениям, глупым мужьям и хитрым женам,
пирушке в корчме и первой любви. От грубоватого юмора художник
абсолютно естественно переходит к самой возвышенной поэзии — и обратно.
Все герои Георгия Малакова живут в полной мере и во всех смыслах этого
слова, потому что собираются жить вечно. А сам он — художник, всегда
обладавший потрясающей внутренней свободой — в этих «романтических
гравюрах» еще и несомненно счастлив.

Искусствоведы
отмечали присущие работам Г.Малакова оригинальную композицию, знание
деталей архитектуры, военного снаряжения, одежды, быта различных времен,
в частности, эпохи европейского средневековья и периода Второй мировой
войны. Сохранились десятки рисунков Георгия на темы рыцарской романтики,
морских путешествий, амурных приключений средневековых монахов и т.д.
То есть, тема «Декамерона» лежала непосредственно в кругу художественных
увлечений и личного характера художника Георгия Малакова.
В том же
1965 г. Георгий делает к «Декамерону» эскизы будущих иллюстраций,
изучает быт, одежду, детали и особенности жизни Италии середины XIV
века.
1966 годом датированы несколько первых иллюстраций Г.Малакова к
новеллам Дж.Боккаччо «Монах и аббат», «Ограбление Ринальдо д’Эсти,
«Продажа бочки», «Наказание Спинеллоччо», еще три завершенных эстампа,
подготовительные рисунки к девяти новеллам. Конечно, не могло быть и
речи о ста иллюстрациях к ста новеллам. Тем более что некоторые из них, с
чисто философским, абстрагированным содержанием вообще невозможно
иллюстрировать.
Тогда же художник выполнил несколько эстампов в
собственной оригинальной серии, которую назвал «Средневековые сюжеты» —
по мотивам и под впечатлением новелл «Декамерона». Это — «Исповедь»,
«Шах», «После турнира», «В поход», «Раздумья», «Ужин», «Жажда» и др.
Между
тем линогравюры Г.Малакова — иллюстрации к «Декамерону» и
«Средневековые сюжеты» — уже широко экспонировались на выставках,
репродуцировались в различных изданиях. В монографии «Георгий Малаков»,
увидевшей свет в издательстве «Мистецтво» в 1974 г., Ю.Беличко заметил,
что иллюстрации к «Декамерону» Г.Малакова «...отличаются
оригинальностью, жизненной убедительностью, полнокровностью образов и
ярким юмором и с полным правом могут считаться ценным вкладом в
живописную интерпретацию шедевра мировой литературы». Позже в сборнике
«Мистецтво і життя», изданном в 1978 г., Ю.Беличко, сравнивая эти работы
с иллюстрациями А.Данченко, писал: «Намного полнокровнее, артистичнее,
выпукло-материальнее в воспроизведении антуража решил одну и ту же
задачу в незавершенном, к сожалению, цикле линогравюр (1966 г.)
Г.Малаков. Неудержимая выдумка, жизнелюбие, доброжелательный юмор —
такие черты присущи каждому из листов, прекрасно воссоздающих узловые
эпизоды соответствующих новелл».
26 мая 1981 г., когда Георгия
Малакова уже почти два года не было, художественный совет издательства
«Дніпро» рассмотрел произведения художника, выполненные к «Декамерону» в
разное время, и единогласно принял решение о целесообразности издания
новелл в оформлении и с иллюстрациями Г.Малакова.
Между тем в 1982 г.
состоялись персональные выставки произведений Г.Малакова в Киеве,
Днепропетровске, Одессе, Мариуполе, Донецке, Харькове, Львове, Виннице,
Керчи, а в 1984 — в Москве. Книги отзывов этих выставок, рецензии в
прессе изобилуют одобрительным восприятием произведений художника
широчайшей общественностью, а среди прочего — мечтами увидеть
«Декамерон», иллюстрированный Г.Малаковым.

Балагурство и плутовство старого Киева

ss24k — Thu, 29 Jul 2010 10:52:39 GMT

Еще какую-то сотню лет назад, на рубеже XIX–XX веков, собирательный образ зрелищного Киева был совершенно иным и представлял собой гремучую смесь из всевозможных балаганов, шапито, гастролирующих театральных трупп, потешных городков, странствующих лилипутских театров, заморских диковинок в виде «редчайших уродств мира», цирковых номеров и механических представлений. Не ошибусь, если скажу, что в те времена наш город каштанов с великим удовольствием носил лоскутные одежды откровенного комедианта и шута.

…Во второй половине XIX века на киевских улицах царила кукольная жизнь, хотя в быт города балаганные развлечения входили довольно медленно. Наибольшее количество уличных театров появлялось, конечно же, в дни контрактовых ярмарок, доходы от проведения которых наполняли звонкой монетой городскую казну, а также и в рождественские дни.

Если говорить о балаганном искусстве, то артисты этого жанра, как правило, проводили выступали либо в большой палатке, либо ставили разборный театр-балаган, зрительный зал которого освещался при помощи масляных или керосиновых ламп. Места были для разновеликих кошельков, были и ложи для богатых гостей, нередко подкатывавших к балаганам в роскошных каретах. В программу выступлений балаганщиков входили не только «дурацкие номера», но и пантомимы, мелодрамы, эстрадные и цирковые номера, всевозможные театрализованные зрелища с крикливыми номерами и пестрыми декорациями. Современные исследователи с глубокой грустью говорят о том, что в то время зрителя часто восхищал не столько смысл постановки, сколько пестрота и разнообразие сценических эффектов, в которых балаганные актеры действительно знали толк.

Ревностным цензором шутовского жанра была интеллигенция, которая в любой постановке данного рода видела лишь грубое оболванивание масс. Со временем даже само слово «балаган» стало носить уничижительный оттенок. В своей «Малой энциклопедии киевской старины» известный киевовед Анатолий Макаров приводит следующую выписку: «Искусная рука, — писал «Киевский телеграф» о балаганах 1876 г. перед университетом, — раскрасила их на диво: вот вам летающие драконы, выкрашенные с головы до ног огненной краской, и внизу малопонятная надпись: «Первейшее на свете salte mortale», далее — соблазнительные нимфы с претолстыми ногами, поднятыми выше головы, но больше всего обращает на себя внимание человек-карлик, проглатывающий человека-великана, от которого видны только болтающиеся в огромных сапогах ноги». И продолжает: «среди малоприметных «рогожных балаганчиков» (матерчатых палаток) попадались также предтечи современного театра абсурда — маленькие балаганы-ловушки, вся «прелесть» которых заключалась в том, что их посетителей просто-напросто оставляли в дураках...».

Своеобразной корпорацией балаганов были так называемые потешные городки, которые во второй половине XIX века размещались на самых больших киевских площадях. «Строились они зачастую в две–три линии, причем на самой престижной из них — первой, самые масштабные «театры» возводились под бдительным надзором городского архитектора (!). Вторая линия была несколько проще и состояла из средних по размеру и вместительности балаганов, которые чередовались с каруселями, качелями и лавочками со всевозможными пряниками, мятными лепешками, леденцами, калачами и яблоками. Горожане гулять действительно любили, и если уж выпадала возможность — старались побывать во всех уголках потешного городка: оценить ловкость акробатов, мастерство наездников и жонглеров, разгадать тайны фокусников, поглядеть на очередную красавицу, тело которой было усеяно сотней миниатюрных картин, созданных посредством миллиона уколов…».

К разновидности балаганного искусства по праву относится шалевочный театр и рогожное шапито. Первый представлял собой собранный на скорую руку балаган для выступлений странствующих актеров или местных артистов, организованных в труппы только на праздничные дни. Второй был более чем скромным балаганом с матерчатой крышей, которая поддерживалась столбом, зарытым посреди арены. Зачастую в рогожном шапито показывались диковинные чудовища и разнообразные «человеческие феномены».

Конечно, рассказывая о киевских массовых зрелищах, в частности о жизни балаганов, невозможно не вспомнить их главное достояние — марионетку, название которой происходит от куклы, изображавшей Деву Марию (Marionette) в вертепных театрах Европы XVII века. Такой простой механизм, такая примитивная форма, сложная сущность и такая притягательная игра! «Марионетки… вскоре обнаружили способности к пародии, — говорит Алексей Рубинский на страницах «Мистической сущности играющих кукол», — и предложение породило спрос на них, как на забавное развлечение. Весь ход исторического развития вывел марионетку на улицы, базары, ярмарки… Она стала… увеселять простой народ. Большие подмостки ей не были уготованы. Аристократия также любила развлечься куклами, но в таком случае для кукол писались специальные пьесы, оперы, даже балеты». Но киевская марионетка не исчезала никогда. Да, ее часто «перепродавали», еще чаще она превращалась в творение «примитивного ума» или, наоборот, становилась «венцом актерского ремесла». Сегодня она жива, и продолжает существовать не только как энциклопедический жанр театрального искусства, основанный на переплетении нитей. Современная марионетка дышит воздухом настоящего актера, поэтому ее образ и силуэт, ее роль усложняются все больше. «Но чистых марионеток, — говорит главный режиссер киевского городского Театра кукол, президент Украинского центра Всемирной организации кукольников (УНИМА) Сергей Ефремов, — у нас практически нет. Настоящая марионетка очень сложна. У нее должно быть до тридцати нитей. Причем марионетист должен соблюдать дистанцию, потому как чем короче дистанция между актером и куклой, тем актеру удобней управлять, жить этой куклой. Актер должен четко понимать, за какую нить он дергает и за что эта нить отвечает.

Сегодня широко распространены сицилианские куклы, у которых ручки и ножки крепятся всего на четырех нитях. Еще одна нить (или проволка) идет у них от головы, поэтому последняя редко наклоняется вниз и расположена больше прямо. «Марионетка» — очень условное название. Во Франции любая кукла, даже «петрушка» называется марионеткой».

…Театр Петрушки попал в Украину в форме классического персонажа сказки: неизвестно при каких обстоятельствах и в каком точно веке. Пронзительный писклявый голос, создаваемый актером при помощи так называемого «пищика», длинный крючкообразный нос, дурацкий колпак, красная рубаха, штаны, заправленные в лаковые сапоги (!) и, конечно же, неизменная дубина — таким был портрет любимца публики, озорника Петрушки. В старом Киеве и на юге Украины его стали называть Ванькой Ру-тю-тю или Ванькой Рататуем (воителем). Русский Петрушка обрел украинский колорит со всевозможными колкостями и пикантными подробностями. Киевский Ванечка Рататуй представлял собой подольского ремесленника, сценки из жизни которого заставляли зрителей народного театра оглушительно смеяться. «Действо» с этим откровенно балаганным персонажем можно было показывать в любое время года (кроме Великого поста), но уже к концу XIX века театр Петрушки стал постепенно исчезать. Его шутки-прибаутки приелись, непредсказуемая игра уже не вызывала большого интереса, а знаменитый писклявый голос, так смело выкрикивающий: «Рыжий, конопатый, смешной и горбатый, курносый, носатый, холостой и женатый!» стал раздражать. В начале XX века и украинский Рататуй, и русский Петрушка уходят со сцен не только Киева, но и всей Украины.

Музыкальная шкатулка XIX века.

Киев середины XIX — начала XX века стал городом уличной феерии, огромным домом для всевозможных странствующих трупп, передвижных выставок, диковинных зрелищ и волшебных новинок. К разряду последних относятся удивительные механические представления, в основе которых, как правило, были зрелища циркового типа, позволяющие проникнуть «за завесу бытия» или показать «глубину возможностей человека». На первый взгляд вам может показаться, что подобное анонсирование сродни балаганному «путешествию вокруг света», которое действительно было, но не вокруг земного шара, а вокруг свечи. Но на механических представлениях в их лучших образцах действительно было на что посмотреть. В первой половине XIX века такие зрелища устраивались в частных домах, и лишь к концу столетия «актеры» этого жанра стали выступать в специально построенных цирковых балаганах или занимали подмостки городских театров. «В 1823 г. — пишет Анатолий Макаров, — «в доме полковника Самойловича под Липками» (на Крещатике?) состоялось несколько типичных для романтической эпохи представлений магико-акробатической труппы Шихтеля из Вены, в программе которой активно обыгрывались распространенные в те годы слухи о попытках науки проникнуть в область сверхъестественных явлений и невероятных успехах неких неведомых миру ученых мужей, заключивших тайные договоры с дьяволом. Много говорили и писали тогда также и о появлении механизмов, ничем не отличимых от людей и тайно управляемых некими личностями…».

Особыми для Киева были дни Святок, напрямую связанные с Христом, эпизодами с участием Ирода, святого Петра, Черта, Запорожца, то есть со старым добрым украинским вертепом, который, правда, уже к концу XIX века практически исчезнет с наших улиц. Вплоть до наших дней вертепные «скрыньки» будут лишь украшением театральных музеев. Хотя полностью вертеп все же не исчезнет. По словам Ирины Мелешкиной, заведующей отделом истории театра в Музее театрального, музыкального и киноискусства, в 1918 году прекрасный «Різдвяний вертеп» поставил театр Леся Курбаса, в середине 80-х годов прошлого века над этой темой успешно работал режиссер Виталий Малахов, а сегодня вертепную «скрыньку» в Киеве подобрал и возродил Молодой театр в лице Владимира Завальнюка. Единственными регионами, которые никогда не «отпускали» от себя это национальное сокровище, были Львовская и Ивано-Франковская области, в которых наш колоритный вертеп все же сумел сохранить себя, не канув в Лету...

Еще одним довольно необычным жанром уличных зрелищ Киева середины XIX века были так называемые диорамы, косморамы и разнообразные кинезотографические театры. Первые представляли собой разновидность панорамы с объемным первым планом, который помогал создать иллюзию реальности. Зачастую на сеансе предлагались виды Парижа, вечерней Праги, утро в заснеженных горах и иные картины. Световые и звуковые эффекты, перемещение теней, появление и исчезновение деталей и цветов, голоса птиц, дуновение ветра — все это помогало создать эффект присутствия зрителя в том или ином живописном месте. Как правило, художнику, владевшему секретами иллюзорной живописи, помогали звукоподражатели и кукловоды. Косморамы перекликались с диорамами, но демонстрировали движение планет и звездное небо, то есть фактически были пращурами планетариев.

Кинезотографический театр был предтечей настоящего кино. Механизм его работы был уникален и это понимали все: от праздношатающихся зевак до образованных людей.

…По данным опроса, проведенного в 1913 году в Киеве, рабочий тратил на цирк, балаганы, театральные представления, кино и другие увеселительные зрелища в среднем около 10 рублей в год, тогда как на лечение у него уходило не более 7 рублей 44 копеек. Старый город действительно любил балагурить, петь и танцевать. И пусть тогда за бедной уличной ширмой прятались глупые петрушки, а путешествие «вокруг света» совершалось под дружный смех праздношатающихся зевак только вокруг свечи, Киев все равно был более родным, чем сейчас. Тогда он мог позволить своим улицам и площадям балагурство и плутовство каких-нибудь бимов и бомов, тогда он с восхищением принимал спектакли передвижного театра миниатюр лилипутов, искренне веселился вместе с завсегдатаями рататуечных зрелищ и шапито, и совершенно не походил на еще не старого мужчину с приятной улыбкой, мягким выражением глаз и артистичной манерой разговора.

Михаил Булгаков. Киев-город.

defaultNick — Mon, 26 Apr 2010 07:46:05 GMT

Весной зацветали белым цветом сады,одевался в зелень Царский сад, солнце ломилось во все окна, зажигало в них пожары. А Днепр! А закаты! А Выдубецкий монастырь на склонах! Зеленое море уступами сбегало к разноцветному ласковому Днепру. Черно-синие густые ночи над водой,электрический крест Св. Владимира, висящий в высоте...
Весной зацветали белым цветом сады,одевался в зелень Царский сад, солнце ломилось во все окна, зажигало в них пожары. А Днепр! А закаты! А Выдубецкий монастырь на склонах! Зеленое море уступами сбегало к разноцветному ласковому Днепру. Черно-синие густые ночи над водой,электрический крест Св. Владимира, висящий в высоте...

Словом, город прекрасный, город счастливый. Мать городов русских. Но это были времена легендарные, те времена, когда в садах самого прекрасного города нашей Родины жило беспечальное, юное поколение. Тогда-то в сердцах у этого поколения родилась уверенность, что вся жизнь пройдет в белом цвете, тихо, спокойно, зори, закаты, Днепр, Крещатик, солнечные улицы летом, а зимой не холодный, не жесткий, крупный ласковый снег...

...И вышло совершенно наоборот.

Легендарные времена оборвались, и внезапно, и грозно наступила история.

Я совершенно точно могу указать момент ее появления: это было в 10 час. утра 2-го марта 1917 г., когда в Киев пришла телеграмма, подписанная двумя загадочными словами:
- Депутат Бубликов.

Ни один человек в Киеве, за это я ручаюсь, не знал, что должны были означать эти таинственные 15 букв, но знаю одно: ими история подала Киеву сигнал к началу. И началось и продолжалось в течение четырех лет. Что за это время происходило в знаменитом городе, никакому описанию не поддается.

Будто уэльсовская анатомистическая бомба лопнула под могилами Аскольда и Дира, и в течение 1000 дней гремело и клокотало и полыхало пламенем не только в самом Киеве, но и в его пригородах, и в дачных его местах в окружности 20 верст
радиусом. Когда небесный гром ( ведь и небесному терпению есть предел) убьет всех до единого современных писателей и явится лет через 50 новый, настоящий Лев Толстой, будет создана изумительная книга о великих боях в Киеве. Наживутся тогда книгоиздатели на грандиозном памятнике 1917-1920 годам.

Пока что можно сказать одно: по счету киевлян у них было 18 переворотов. Некоторые из теплушечных мемуаристов насчитали их 12; я точно могу сообщить, что их было 14, причем 10 из них я лично пережил.

В Киеве не было только греков. Не попали они в Киев случайно, потому что умное начальство их спешно увело из Одессы. Последнее их слово было русское слово:
- Вата!

Я их искренно поздравляю, что они не пришли в Киев. Там бы их ожидала еще худшая вата. Нет никаких сомнений, что их выкинули бы вон. Достаточно припомнить: немцы, железные немцы в тазах на головах, явились в Киев с фельдмаршалом Эйхгорном и великолепными, туго завязанными обозными фурами. Уехали они без фельдмаршала и без фур, и даже без пулеметов. Все отняли у них разъяренные крестьяне.

Рекорд побил знаменитый бухгалтер, впоследствии служащий союза городов Семен Васильич Петлюра. Четыре раза он являлся в Киев, и четыре раза его выгоняли. Самыми последними, под занавес, приехали зачем-то польские паны ( явление ХIV-ое) с французскими дальнобойными пушками. Полтора месяца они гуляли по Киеву. Искушенные опытом киевляне, посмотрев на толстые пушки и малиновые выпушки, уверенно сказали:

- Большевики опять будут скоро.

И все сбылось как по писаному. На переломе второго месяца среди совершенно безоблачного неба советская конница грубо и буденно заехала куда-то, куда не нужно, и паны в течение нескольких часов оставили заколдованный город. Но тут следует сделать маленькую оговорку. Все, кто раньше делали визит в Киев, уходили из него по-хорошему, ограничиваясь относительно безвредной шестидюймовой стрельбой по Киеву со святошинских позиций. Наши же европеизированные кузены вздумали щегольнуть своими подрывными средствами и разбили три моста через Днепр, причем Цепной - вдребезги.

И по сей час из воды вместо великолепного сооружения - гордости Киева, торчат только серые унылые быки. А, поляки, поляки... Ай, яй, яй!... Спасибо сердечное скажет вам русский народ.

Не унывайте, милые киевские граждане! Когда-нибудь поляки перестанут на нас сердиться и отстроят нам новый мост, еще лучше прежнего. И при этом на свой счет.
Будьте уверены. Только терпение.

STATUS PRAESENS

Сказать, что "Печерска нет", это будет, пожалуй, преувеличением. Печерск есть, но домов в Печерске на большинстве улиц нету. Стоят обглоданные руины, и в окнах кой-где переплетенная проволока, заржавевшая, спутанная. Если в сумерки пройтись по пустынным и гулким широким улицам, охватят воспоминания. Как будто шевелятся тени, как будто шорох из земли. Кажется, мелькают в перебежке цепи, дробно стучат затворы... вот, вот вырастет из булыжной мостовой серая, расплывчатая фигура и ахнет сипло:

- Стой!

То мелькнет в беге цепь и тускло блеснут золотые погоны, то пропляшет в беззвучной рыси разведка в жупанах, в шапках с малиновыми хвостами, то лейтенант в монокле, с негнущейся спиной, то вылощенный польский офицер, то с оглушающим бешеным матом пролетят, мотая колоколами-штанами, тени русских матросов.
Эх, жемчужина - Киев! Беспокойное ты место!..

Но это, впрочем, фантазия, сумерки, воспоминание.

Днем, в ярком солнце, в дивных парках над обрывами - великий покой. Начинают зеленеть кроны каштанов, одеваются липы. Сторожа жгут кучи прошлогодних листьев, тянет дымом в пустынных аллеях. Редкие фигурки бродят по Мариинскому парку, склоняясь, читают надписи на вылинявших лентах венков. Здесь зеленые боевые могилки. И щит, окаймленный иссохшей зеленью. На щите исковерканные трубки, осколки измерительных приборов, разломанный винт. Значит, упал в бою с высот неизвестный летчик и лег в гроб в Мариинском парке.

В садах большой покой. В Царском светлая тишина. Будят ее только птичьи переклики да изредка доносящиеся из города звонки киевского коммунального трамвая.
Но скамеек нигде ни одной. Ни даже признаков скамеечек. Больше того: воздушный мост - стрелой перекинутый между двумя обрывами Царского сада, лишился совершенно всех деревянных частей. До последней щепочки разнесли настил киевляне на дрова. Остался только железный остов, по которому, рискуя своей драгоценной жизнью, мальчики пробираются ползком и цепляясь.

В самом городе тоже есть порядочные дыры. Так, у бывш. Царской площади в начале Крещатика вместо огромного семиэтажного дома стоит обугленный скелет. Интересно, что самое бурное время дом пережил и пропал на хозрасчете. По точному свидетельству туземцев, дело произошло так. Было в этом здании учреждение хозяйственно-продовольственного типа. И был, как полагается, заведующий. И, как полагается, дозаведовался он до того, что или самому пропасть, или канцелярии его сгореть. И загорелась ночью канцелярия. Слетелись, как соколы, пожарные, находящиеся на хозрасчете. И вышел заведующий, начал вертеться между медными касками. И словно заколдовал шланги. Лилась вода, гремела ругань, лазили по лестницам, и ничего не вышло - не отстояли канцелярию.
Но проклятый огонь, не состоящий на хозрасчете и не поддающийся колдовству, с канцелярии полез дальше и выше, и дом сгорел, как соломенный. Киевляне - народ правдивый, и все в один голос рассказывали эту историю. Но даже если это и не так, все-таки основной факт налицо - дом сгорел.

Но это ничего. Киевское коммунальное хозяйство начало обнаруживать признаки бурной энергии. С течением времени, если все будет, даст Бог, благополучно, все это отстроится.

И сейчас уже в квартирах в Киеве горит свет, из кранов течет вода, идут ремонты, на улицах чисто и ходит по улицам этот самый коммунальный трамвай.

ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТИ

Это киевские вывески. Что на них только написано, уму непостижимо.

Оговариваюсь раз и навсегда: я с уважением отношусь ко всем языкам и наречиям, но тем не менее киевские вывески необходимо переписать.
Нельзя же в самом деле отбить в слове "гомеопатическая" букву "я" и думать, что благодаря этому аптека превратится из русской в украинскую.
Нужно, наконец, условиться, как будет называться то место, где стригут и бреют граждан: "голярня", "перукарня", "цирульня", или просто-напросто "парикмахерская"!

Мне кажется, что из четырех слов - "молошна", "молчна", "молочарня", и "молошная" - самым подходящим будет пятое - молочная.

Ежели я заблуждаюсь в этом случае, то в основном я все-таки прав - можно установить единообразие. По-украински, так по-украински. Но правильно и всюду одинаково.

А то, что, например, значит "С. М. Р. хел"? Я думал, что это фамилия. Но на голубом фоне совершенно отчетливы точки после каждой из трех первых букв. Значит, это начальные буквы каких-то слов? Каких? Прохожий киевлянин на мой вопрос ответил:

- Чтоб я так жил, как я это знаю.

- Что такое "Karacik" - это понятно, означает "Портной Карасик";
"Дитячий притулок" - понятно благодаря тому, что для удобства национальных меньшинств сделан тут же перевод: "Детский сад", но "смерхел" непонятен еще более, чем "Коуту всерокомпама", и еще более ошеломляющ, чем "Iдальня".

НАСЕЛЕНИЕ: НРАВЫ И ОБЫЧАИ

Какая резкая разница между киевлянами и москвичами! Москвичи - зубастые, напористые, летающие, спешащие, американизированные. Киевляне - тихие, медленные и без всякой американизации. Но американской складки людей любят. И когда некто в уродливом пиджаке с дамской грудью и наглых штанах, подтянутых почти до колен, прямо с поезда врывается в их переднюю, они спешат предложить ему чаю, и в глазах у них живейший интерес. Киевляне обожают рассказы о Москве, но ни одному москвичу я не советую им что-нибудь рассказывать. Потому что, как только вы выйдете за порог, они хором вас признают лгуном. За вашу чистую правду.

Лишь только я раскрыл рот и начал бесстрастное повествование, в глазах у моих слушателей появились такие веселые огни, что я моментально обиделся и закрылся. Попробуйте им объяснить, что такое казино, или "Эрмитаж" с цыганскими хорами, или московские пивные, где выпивают море пива и хоры с
гармониками поют песнь о разбойнике Кудеяре:
..."Господу Богу помолимся"...
что такое движение в Москве, как Мейерхольд ставит пьесы, как происходит сообщение по воздуху между Москвой и Кенигсбергом или какие хваты сидят в трестах и т.д.

Киев такая тихая заводь теперь, темп жизни так не похож на московский, что киевлянам все это непонятно.

Киев стихает к полуночи. Наутро чиновники идут на службу в свои всерокомпомы, а жены нянчат ребят, а свояченицы, чудом не сокращенные, напудрив носы, отправляются служить в "Ару".

"Ара" - солнце, вокруг которого, как земля, ходит Киев. Все население Киева разделяется на пьющих какао счастливцев, служащих в "Аре" ( 1-й сорт людей), счастливцев, получающих из Америки штаны и муку ( 2-й сорт), и чернь, не имеющую к "Аре" никакого отношения.

Женитьба заведующего "Арой" ( пятая по счету) - событие, о котором говорят все. Ободранное здание Европейской гостиницы, возле которого стоят киевские джинрикши, - великий храм, набитый салом, хинипом и банками с надписью "Evaporated milk".

И вот кончается все это. "Ара" в Киеве закрывается, заведующий-молодожен уезжает в июне на пароходе в свою Америку, а между свояченицами стоит скрежет зубовный. И в самом деле, что будет - неизвестно.

Хозрасчет лезет в тихую заводь изо всех щелей, управляющий домом угрожает ремонтом парового отопления и носится с каким-то листом, в котором написано "смета в золотом исчислении".

А какое тут золотое исчисление у киевлян! Они гораздо беднее москвичей. И, сократившись, куда сунется киевская барышня? Плацдарм маленький, и всекомпомов на всех не хватит.

АСКЕТИЗМ

Нэп катится на периферию медленно, с большим опозданием. В Киеве теперь то, что в Москве было в конце 1921 года. Киев еще не вышел из периода аскетизма. В нем, например, еще запрещена оперетка. В Киеве торгуют магазины ( к слову говоря, дрянь), но не выпирают нагло "Эрмитажи", не играют в лото на каждом перекрестке и не шляются на дутых шинах до рассвета, напившись "Абрау-Дюрсо".

СЛУХИ

Но зато киевляне вознаграждают себя слухами. Нужно сказать, что в Киеве целая пропасть старушек и пожилых дам, оставшихся ни при чем. Буйные боевые годы разбили семьи, как ни где. Сыновья, мужья, племянники или пропали без вести, или умерли в сыпняке, или оказались в гостеприимной загранице, из которой не знают, как обратно выбраться, или "сокращены по штату". Никаким компомам старушки не нужны, собес не может их накормить, потому что не такое учреждение собес, чтоб в нем были деньги. Старушкам действительно невмоготу, и живут они в странном состоянии: им кажется, что все происходящее - сон. Во сне они видят сон другой - желанную, чаемую действительность. В их головах рождаются картины...

Киевляне же, надо отдать им справедливость, газет не читают, находясь в твердой уверенности, что там заключается "обман". Но так как человек без информации немыслим на земном шаре, им приходится получать сведение с евбаза ( еврейский базар), где старушки вынуждены продавать канделябры.

Оторванность киевлян от Москвы, тлетворная их близость к местам, где зарождались всякие Тютюники, и, наконец, порожденная 19-м годом уверенность в непрочности земного является причиной того, что в телеграммах, посылаемых с евбаза, они не видят ничего невероятного.

Поэтому: епископ Кентерберийский инкогнито был в Киеве, чтобы посмотреть, что там делают большевики ( я не шучу). Папа римский заявил, что если "это не прекратится", то он уйдет в пустыню. Письма бывшей императрицы сочинил Демьян Бедный...
В конце концов, пришлось плюнуть и не разуверять.

ТРИ ЦЕРКВИ

Это еще более достопримечательно, нежели вывески. Три церкви это слишком много для Киева. Старая, живая и автокефальная, или украинская. Представители второй из них получили от остроумных киевлян кличку:
- Живые попы.

Более меткого прозвища я не слыхал во всю свою жизнь. Оно определяет означенных представителей полностью - не только со стороны их принадлежности, но и со стороны свойств их характера.
В живости они уступают только одной организации - попам украинским. И представляют полную противоположность представителям старой церкви, которые не только не обнаруживают никакой живости, но, медлительны, растеряны и крайне мрачны.
Положение таково: старая ненавидит живую и автокефальную, живая - старую и автокефальную, автокефальная - старую и живую.
Чем кончится полезная деятельность все трех церквей, сердца служителей которых питаются злобой, могу сказать с полнейшей уверенностью: массовым отпадением верующих от всех трех церквей и ввержением их в пучину самого голого атеизма. И повинны будут в этом не кто иные, как сами попы, дискредитировавшие в лоск не только самих себя, но самую идею веры.

В старом, прекрасном, полном мрачных фресок, в Софийском соборе детские голоса - дисканты нежно возносят моления на украинском языке, а из царских врат выходит молодой человек, совершенно бритый и в митре. Умолчу о том, как выглядит сверкающая митра в сочетании с белесым лицом и живыми беспокойными глазами, чтобы приверженцы автокефальной церкви не расстраивались и не вздумали бы сердиться на меня ( должен сказать, что пишу я все это отнюдь не весело, а с горечью).

Рядом - в малой церкви, потолок которой затянут траурными фестонами многолетней паутины, служат старые по-славянски. Живые тоже облюбовали себе места, где служат по-русски. Они молятся за Республику, старым полагается молиться за патриарха Тихона, но этого нельзя ни в коем случае, и думается, что не столько они молятся, сколько тихо анафематствуют, и, наконец, за что молятся автокефальные я не знаю. Но подозреваю. Если же догадка моя справедлива, могу им посоветовать не тратить сил. Молитвы не дойдут. Бухгалтеру в Киеве не бывать.

В результате в головах киевских евбазных старушек произошло полное затмение. Представители старой церкви открыли богословские курсы; кадрами слушателей явились эти самые старушки ( ведь это же нужно додуматься!). Смысл лекций прост - виноват во всей тройной кутерьме - сатана.

Мысль безобидная, на курсы смотрят сквозь пальцы, как на учреждение, которое может причинить вред лишь его участникам.
Первую неприятность из-за этих курсов получил лично я. Добрая старушка, знающая меня с детства, наслушавшись моих разговоров о церквах, пришла в ужас, принесла мне толстую книгу, содержащую в себе истолкование ветхозаветных пророчеств, с наказом непременно ее прочитать.

- Прочти, - сказала она, - и ты увидишь, что антихрист придет в 1932 году. Царство его уже наступило.
Книгу я прочел, и терпение мое лопнуло. Тряхнув кой-каким багажом, я доказал старушке, что, во-первых, антихрист в 1932 году не придет, а во-вторых, что книгу писал несомненный и грязно невежественный шарлатан.
После этого старушка отправилась к лектору курсов, изложила всю историю и слезно просила наставить меня на путь истины.
Лектор прочитал лекцию, посвященную уже специально мне, из которой вывел, как дважды два четыре, что я не кто иной как один из служителей и предтеч антихриста, осрамив меня перед всеми моими киевскими знакомыми.
После этого я дал себе клятву в богословские дела не вмешиваться, какие б они ни были - старые, живые или же автокефальные.

НАУКА, ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО

Нет.
Слов для описания черного бюста Карла Маркса, поставленного перед Думой в обрамлении белой арки, у меня нет. Я не знаю, какой художник сотворил его, но это недопустимо.
Необходимо отказаться от мысли, что изображение знаменитого германского ученого может вылепить всякий, кому не лень.
Трехлетняя племянница моя, указав на памятник, нежно говорила:

- Дядя Карла. Церный.

ФИНАЛ

Город прекрасный, город счастливый. Над развалившимся Днепром, весь в солнечных пятнах.

Сейчас в нем великая усталость после страшных громыхавших лет. Покой.

Но трепет новой жизни я слышу. Его отстроят, опять закипят его улицы, и станет над рекой, которую Гоголь любил, опять царственный город. А память о Петлюре да сгинет.

Прогулки по булгаковскому Киеву

ss24k — Wed, 21 Apr 2010 08:05:15 GMT

Чувство, испытанное впервые, особенно пронзительно.

Из душного застолья, от гостей, вина и музыки выйти в тишину зимней ночи, обжечься звездами и морозом и понять, что ты влюблен — впервые. Теряя силы и веру в себя, не видя ничего, кроме рюкзака впереди идущего и своих ботинок, без конца карабкаться в гору, и, как-то неожиданно оказавшись на вершине, увидеть мир с высоты — впервые. Родиться и прожить в Киеве лет, скажем, 20, исходить его улицы, полюбить его холмы, прирасти к нему душой — и под свист метели и грохот декабрьских фейерверков прочесть «Белую Гвардию». А потом, следующей зимой, снова. И еще раз. И каждый раз — как впервые. «Нет на свете города красивее, чем Киев» — написал Булгаков. Впрочем, все сказанное писателем о городе его детства можно читать как стихи и слушать как песню. «Город. Прекрасный в морозе и тумане на горах, над Днепром…» «Эх, Киев-город, красота! Вот так Лавра пылает на горах, а Днепро! Днепро! Неописуемый воздух, неописуемый свет! Травы, сеном пахнет, склоны, долы, на Днепре черторой…» «Город прекрасный, город счастливый. Над развалившимся Днепром, весь в солнечных пятнах…» Вид на Андреевский спуск После прочтения «Белой гвардии» непременно тянет на улицы Города, побывать в измерении Турбиных. Пройти маршрут Алексея от его «кривой улицы» (Андреевского спуска) до Музея (ныне — Дом учителя), где волновалась вооруженная толпа, до желтого корпуса университета — Александровской гимназии, где покинутые «штабной сволочью» защитники Города готовились дать отпор Петлюре. Поспешить на уютную Театральную улицу (теперь ул. Лысенко), что позади Оперного театра: там, в бывшем магазине мадам Анжу «Парижский шик», располагался штаб мортирного дивизиона. Вместе с героем, за пять минут дважды изменившим свою жизнь, в морозной дымке повернуть от Золотых Ворот на Владимирскую, ускорить шаг — «до излома самой фантастической улицы в мире» (Мало-Провальная улица в романе — наша Малоподвальная). На старинной улочке забыть ненадолго приметы нашего времени — шум машин, серый асфальт, витрины кислотных расцветок, — как забылся раненый Турбин болезненным сном в квартире своей спасительницы. Застрять в том тревожном декабрьском дне, когда судьба Города — в который раз — делала крутой поворот. Дом Булгаковых на Андреевском спуске Все булгаковские дороги в Киеве ведут к дому № 13 на Андреевском спуске. Писатель, тоскуя по родному городу на чужбине, поселил героев своего первого романа по одному из самых дорогих ему адресов — в «дом постройки изумительной». Долгие годы здесь теснились коммуналки, а сейчас в доме снова срослись два мира: мир Булгаковых и мир Турбиных. Здесь теперь музей, главное сокровище которого — люди, обжившие эти два мира. Люди, сполна разделившие со студентом Булгаковым, с врачом Булгаковым, с писателем Булгаковым его чувства к Городу. Не играют часы гавот, нет и кремовых штор, за которыми кончался кошмар гражданской войны и гнездился уют; не сохранилась, конечно, и булгаковская обстановка. Семейные портреты и пара десятков подлинных булгаковских артефактов, рассеянных среди гипсовых «турбинских» декораций, не собьют с толку… Соль ведь не в мещанской очевидности антикварных кресел. Предметам о многом рассказать не под силу. Самое главное свидетельство верности писателя Городу блестит в глазах создателей и хранителей музея, сквозит в разговорах любителей чаепитий на булгаковской веранде (кстати, самый вкусный чай здесь — крымский; самое дивное варенье — кизиловое и ореховое, и еще розовое). Здесь всегда есть с кем и о чем поговорить, сюда всегда есть смысл прийти снова. Старая мостовая Андреевского спуска Чтобы вернуться в дом № 13, как возвращались каждый день из гимназии братья и сестры Булгаковы, нужно сперва двинуться дальше. Прогуляться по недостроенной нью-Воздвиженке, ведь на Воздвиженской улице, у подножия Замковой горы, в 1890 году поселились родители Михаила Булгакова. «Самый дальний конец улицы, поворачивая влево, сообщается с Андреевским спуском, а рядом извиваются Гончарная, Кожемяцкая, Дегтярная улицы и переулки — древнее средоточие киевско-подольских ремесленников. Над этими улицами-урочищами вздымаются обрывистыми склонами старокиевские горы — с осыпями желтых глин и белых песков, с зарослями дерезы, писком стрижей и стрекотом кузнечиков». По сей день в сердце Киева можно взобраться на гору, залечь — если лето — в высокую траву, которую сплетает в косы свежий ветер… Тут, под киевскими холмами, поселился 32-х летний преподаватель Киевской Духовной Академии Афанасий Иванович с молодой супругой Варварой Михайловной. Оба происходили из духовного сословия, оба — дети провинциальных священников Орловской губернии. Афанасий Иванович преподавал в Академии курс истории и разбора западных исповеданий, а еще — историю в Институте благородных девиц. На Воздвиженской, 10-Б, появился на свет их первенец — Михаил (дом разобрали не так давно, и многие знатоки булгаковских мест успели заполучить себе по кирпичику). Владимирская горка Крестовоздвиженская церковь дорога многим киевлянам. В советские годы храм не пострадал, здесь крестили и отпевали. Вот и Михаил Булгаков принял крещение в этом храме. Нелегко сказать, насколько справился с обязанностями крестного профессор Академии Н. И. Петров. Отношения писателя со Всевышним не лежат на поверхности отдельных глав его произведений. Вот дневник его сестры Надежды. Уже через три года после смерти отца, в 1910 году, она пишет: «Миша не говел в этом году. Окончательно, по-видимому, решил для себя вопрос о религии — неверие». Креста Булгаков не носил. О его участии в церковных Таинствах нигде не пишется. Увлечение наркотиками — было. Аборт его первой жены, еще до венчания — факт. Едкие зарисовки из церковно-приходской жизни — его рук дело… Но вот — булгаковский дневник: «19 октября 1922. Итак, будем надеяться на Бога и жить. Это единственный и лучший способ… 26 октября 1923. Нездоровье мое затяжное. Оно может помешать мне работать. Вот почему я боюсь его, вот почему я надеюсь на Бога… 27 октября 1923. Помоги мне, Господи». «Помоги, Господи, кончить роман», — надписал Булгаков один из черновиков 1931 года. До богоборчества Булгаков никогда не опускался. Когда ему заказывали антирелигиозные пьесы — отказывался. Одной из причин разрыва с первой женой, Татьяной Лаппа, было ее враждебное отношение к религии. Напрасно сестра сочла неверие Михаила окончательным. Что может быть окончательного в 19 лет? О последних днях писателя в дневнике его жены Елены Сергеевны говорится: «6 марта 1940 г. Был очень ласков, целовал много раз и крестил меня и себя — но уже неправильно, руки не слушаются…» И, конечно, последние строки «Белой гвардии» не мог написать человек неверующий. В автобиографии писатель говорит: «Год писал роман „Белая Гвардия". Роман этот я люблю больше всех других моих вещей». Хочется идти дальше, вслед за разраставшимся семейством Булгаковых. В 1895 году они поселились в Кудрявском переулке, дом 9, и прожили здесь восемь лет. Миша, Вера, Надя — а теперь еще Варя, Коля, Ваня и Леля — росли в уютной пятикомнатной квартире, и образ лампы с зеленым абажуром родом отсюда. Пианино, семейные праздники, именины, елка. Отец, пишущий за столом. Крутая деревянная лестница, детские игры в зеленом дворике… И дорога «в школу». «О, восемь лет учения! Сколько в них было нелепого и грустного и отчаянного для мальчишеской души, но сколько было радостного». Сегодняшний школьник, в утренней мгле бредущий навстречу знаниям с бутербродом и яблоком в рюкзаке, испытывает ту же гамму чувств, что и ученик славной классической Первой гимназии, самой престижной в Киеве. «Четырехъярусный корабль, некогда вынесший в открытое море десятки тысяч жизней», — так пишет о гимназии Булгаков в «Белой гвардии». Целый квартал на Бибиковском бульваре, вместе с садом и плацем, зимой — каток, весной — цветение каштанов на бульваре, и гимназистки в зеленых передниках… Теперь сюда, «в желтый корпус», приходят за знаниями студенты Университета им. Шевченко, а Бибиковский бульвар зовется бульваром Шевченко. Студент Михаил Булгаков, 1909 г. Итак, дорога с Кудрявского переулка в гимназию: Сенной базар, Большая Подвальная (Ярославов вал), Владимирская. По всему Киеву, как и сейчас, строительный «бум». Доходные дома, каменные, многоэтажные множились и удивляли древний Город: дом Городецкого с химерами, «Замок Ричарда» на Андреевском спуске, замок барона Штейнгеля (Ярославов вал, 1). Мимо последнего гимназист Булгаков прошел сотни раз, как и мимо караимской кенасы, похожей на причудливый дом из мокрого песка. Андреевский спуск сейчас — улица особенная. Глянцевая брусчатка, обнимая киевские горы, сбегает из верхнего города в нижний. Фонари, старинные домики, вернисаж с акварелью, песни, стихи и хипповский бисер ложатся на душу, как масло на хлеб. В дни Булгакова Андреевский был улицей тихой, уютной, но вполне прозаической: не художники, музыканты и олигархи селились здесь, а скромные мещане, ремесленники и торговцы. В дом № 13 на Андреевском спуске Булгаковы переехали осенью 1906 года. Летописная гора Уздыхальница возвышается над домом, и как было не полюбить эту гору: «Оттуда можно было… увидеть не только Подол, но и часть верхнего Города, семинарию, сотни рядов огней в высоких домах, холмы и на них домишки, где лампадками мерцают окна». Огней теперь в Городе, конечно, прибавилось; города стало больше, и со смотровой площадки на Уздыхальнице просто не хочется уходить. В знаменитом доме № 13 Булгаковы жили, конечно, намного тесней, чем Турбины. Многодетная семья, скромный достаток… «Семья воспитала в нас чувство дружбы и долга, научила работать, научила сочувствию, научила ценить человека». С переездом на Андреевский спуск в семью пришло горе: тяжелой, неизлечимой болезнью заболел Афанасий Иванович. В эти тяжелые дни друзья семьи хлопотали о скорейшем присвоении ему ученой степени доктора богословия и звания профессора, что должно было обеспечить семье достойную пенсию. Весной 1907 года отец скончался. Хочется вспомнить друзей Афанасия Ивановича, сделавших невозможное для семьи будущего писателя; тем интереснее, что их книги и труды мы изучаем по сей день. Это поистине цвет Киевской Академии: профессора Петров, Кудрявцев, Рыбинский, Экземплярский. Среди коллег и друзей семьи — профессора Скабалланович, Маккавейский, Попов, отец Александр Глаголев (прообраз отца Александра из романа). Удивительной женщиной была Варвара Михайловна: овдовев в 37 лет, она сумела устроить жизнь семерых детей и дать им образование. «Влияние матери на детей было огромным. Это была незаурядная женщина, с большой волей, энергичная, смелая, находчивая в трудные минуты жизни», — вспоминает Надежда. Спустя годы, в 1922 году, когда матери не станет, Булгаков не сможет приехать в Киев на похороны и будет горько сожалеть об этом. Киевский Университет святого Владимира, «вечный маяк впереди», означал для гимназистов «жизнь свободную, закаты на Днепре, волю, деньги, силу, славу». В 1909 году он стал повседневной реальностью студента-медика Булгакова. Университетские годы Михаила совпали с политической активностью студенчества: массовые волнения, выступления, забастовки. И театр — новая любовь на всю жизнь. Быть может, из-за увлечения театром, быть может, из-за увлечения своей будущей супругой Булгаков вынужден был повторно пройти академический курс. А весной 1913 года Михаил и Татьяна обвенчались в церкви Николы Доброго на Подоле (улица Покровская, что под Андреевским спуском; сейчас храм оказался в распоряжении греко-католиков). Венчал их отец Александр Глаголев. Скажем прямо, особого проникновения Таинством в воспоминаниях невесты не наблюдается: «Почему-то хохотали под венцом ужасно…». Пожив недолго на Рейтарской, молодая чета снова поселилась на Андреевском спуске, в доме № 38, напротив Андреевской церкви. Место это тем еще примечательно, что в соседнем доме незадолго до Булгакова снимал жилье художник Михаил Врубель, и в его письмах к сестре упомянута дивная панорама на Днепр. И снова Андреевский, 13, последние мирные деньки. Потом — Первая мировая, ускоренные выпускные экзамены, мобилизация, фронт. «Взрослый мужчина должен, стиснув зубы, разделять судьбу родного края», — у другого классика. Жизнь и смерть — лицом к лицу. Потом — скитание начинающего медика по городам и весям («Записки юного врача»), трудный опыт, тоска по родным, по Киеву… И вот в феврале 1918 года, который был «велик и страшен», Булгаков был демобилизован по болезни и вернулся наконец домой. «Город жил странною, неестественною жизнью…» Переворот за переворотом: по словам писателя, из 14 киевских переворотов 10 он сам пережил. «Эх, жемчужина — Киев! Беспокойное ты место!» В результате новой мобилизации доктор Булгаков покидает Город, чтобы теперь лишь иногда возвращаться, греться у его огня и потом посвящать ему пронзительные строки. Впереди — Кавказ, тяжелая болезнь, разрыв с медициной, с первой женой, со второй женой, драматургия, литература и Москва, Москва. Уже отчертив на полях своей жизни ее киевскую главу, Булгаков томится желанием описать пережитую Городом революцию… Здесь-то и начинается «Белая гвардия», и, кажется, для Киева она никогда не заканчивается. Не стареют слова писателя, полюбившего Город и поведавшего о нем миру. Не переводятся счастливцы, которым предстоит впервые открыть «Белую гвардию». Увидеть, услышать, узнать и полюбить Город. Город прекрасный, город счастливый… «Весной зацветали белым цветом сады, одевался в зелень Царский сад, солнце ломилось во все окна, зажигало в них пожары. А Днепр! А закаты! А Выдубицкий монастырь на склонах! Зеленое море уступами сбегало к разноцветному ласковому Днепру. Черно-синие густые ночи над водой, электрический крест Св. Владимира, висящий в высоте… Словом, город прекрасный, город счастливый. Мать городов русских. Но это были времена легендарные, те времена, когда в садах самого прекрасного города нашей Родины жило беспечальное, юное поколение. Тогда-то в сердцах у этого поколения родилась уверенность, что вся жизнь пройдет в белом цвете, тихо, спокойно, зори, закаты, Днепр, Крещатик, солнечные улицы летом, а зимой не холодный, не жесткий, крупный ласковый снег…» «Киев-город» «Как многоярусные соты, дымился, и шумел, и жил Город. Прекрасный в морозе и тумане на горах, над Днепром. Целыми днями винтами шел из бесчисленных труб дым к небу. Улицы курились дымкой, и скрипел сбитый гиганский снег. И в пять, и в шесть, и в семь этажей громоздились дома. Днем их окна были черны, а ночью горели рядами в темно-синей выси. Цепочками, сколько хватало глаз, как драгоценные камни, сияли электрические шары, высоко подвешенные на закорючках серых длинных столбов. Днем с приятным ровным гудением бегали трамваи с желтыми соломенными пухлыми сидениями, по образцу заграничных. Со ската на скат, покрикивая, ехали извозчики, и темные воротники — мех серебристый и черный — делали женские лица загадочными и красивыми. Сады стояли безмолвные и спокойные, отягченные белым, нетронутым снегом. И было садов в Городе так много, как ни в одном городе мира. Они раскинулись повсюду огромными пятнами, с аллеями, каштанами, оврагами, кленами и липами. Сады красовались на прекрасных горах, нависших над Днепром, и, уступами поднимаясь, расширяясь, порою пестря миллионами солнечных пятен, порою в нежных сумерках, царствовал вечный Царский сад. Старые сгнившие черные балки парапета не преграждали пути прямо к обрывам на страшной высоте. Отвесные стены, заметенные вьюгою, падали на нижние далекие террасы, а те расходились все дальше и шире, переходили в береговые рощи над шоссе, вьющимся по берегу великой реки, и темная скованная лента уходила туда, в дымку, куда даже с городских высот не хватает человеческих глаз, где седые пороги, Запорожская Сечь, и Херсонес, и дальнее море. Зимою, как ни в одном городе мира, упадал покой на улицах и переулках и верхнего Города, на горах, и Города нижнего, раскинувшегося в излучине замерзшего Днепра, и весь машинный гул уходил внутрь каменных зданий, смягчался и ворчал довольно глухо. Вся энергия Города, накопленная за солнечное и грозовое лето, выливалась в свете. Свет с четырех часов дня начинал загораться в окнах домов, в круглых электрических шарах, в газовых фонарях, в фонарях домовых, с огненными номерами, и в стеклянных сплошных окнах электрических станций, где были видны неустанно мотающие свои отчаянные колеса машины, до корня расшатывающие самое основание земли. Играл светом и переливался, светился и танцевал и мерцал Город по ночам до самого утра, а утром угасал, одевался дымом и туманом. Но лучше всего сверкал электрический белый крест в руках громаднейшего Владимира на Владимирской горке, и был он виден далеко, и часто летом, в черной мгле, в путаных заводях и изгибах старика-реки, из ивняка, лодки видели его и находили по его свету водяной путь в Город, к его пристаням. Зимой крест сиял в черной гуще небес и холодно и спокойно царил над темными пологими далями московского берега, от которого были перекинуты два громадных моста. Один цепной, тяжкий, Николаевский, ведущий в слободку на том берегу, другой — высоченный, стреловидный, по которому прибегали поезда оттуда, где очень, очень далеко сидела, раскинув свою пеструю шапку, таинственная Москва». «Белая Гвардия»